Жил на белом свете чёрный пушистый барашек. Любил он всё пушистое-пушистое.

Утром вставал — пушистой мыльной пеной умывался.

Днём доски строгал, пушистую стружку на крылечко складывал.

Вечером стружкой топил печь, пушистый дым из трубы полз в небо.

Летели по небу пушистые облака.

А однажды из пушистых облачков полетели пушистые снежинки.

— Я люблю пушистую погоду, — сказал барашек, надел пушистые валенки, надел пушистую шапку и пошёл гулять.

Идёт по улице, а ему навстречу всё пушистое: пушистые дома, пушистые-пушистые звери.

Вернулся барашек домой, мама его не узнала: чёрный барашек в белых снежных пушинках.

Прокричал красный петушок, вихрастый гребешок, на весь двор, что будет строить себе домик. Только не такой, не простой, а сладкий.

Из сладкой соломки поставил он сруб. Из сладких пряников сложил крышу.

Из ирисок сделал сладкую, сладкую трубу. Сел у сладкого окошка и ждёт добрых гостей.

Пришёл в гости кот, взглянул на домик и… мяу! — съел трубу.

Пришёл в гости козёл, взглянул на домик и… ме-е-е! — съел крышу.

Пришёл в гости поросёнок, взглянул на домик, хрюкнул — и съел стены.

Оглянулся кругом петушок, вихрастый гребешок, — ничего не осталось… Горькими слезами заплакал петушок — совсем не весело, совсем не сладко жить в таком домике. Даже грустно очень.

— Очень мне грустно, что вы такие сладкоежки, — сказал он.

— И нам грустно, — сказали гости и все вместе заплакали. Жаль домик — очень вкусный был.

Жил-был один паровозик на свете. А звали его Чу-Чу. И это потому, что прежде чем ехать, он всегда говорил: «Чу-чу».

А ездил Чу-Чу по лесной дороге, от одной станции до другой. Чу-Чу чуть постоит и дальше поедет.

А потом там, где паровозик ездил, автомобильную дорогу построили. А паровозику сказали: «Знаешь что, Чу-Чу, тебе надо чуть-чуть отдохнуть. Лучше ступай в музей».

Пошёл паровозик и видит, что кто-то дымит. А может, тоже паровоз. Только это был сторож зоопарка.

— Что грустишь? — спросил его паровозик.

— Да вот, — ответил тот, — заболел наш пони. И теперь некому катать детей.

— А может, я попробую. Чуть-чуть, — попросил паровозик.

И сторож запряг его, даже бубенцы повесил.

Ребята были очень рады этому. Ведь никто из них раньше не ездил на старинном паровозике. Они всё время гладили его и говорили:

— Какой ты, красивый, какой замечательный.

Чу-Чу смеялся и говорил:

— Вот я и дожил до весёлых, счастливых бубенчиков.

Все паровозы были как паровозы, а один был странный. Он всюду опаздывал.

Не раз паровозик давал честное, благородное слово: никогда больше не смотреть по сторонам. Однако всякий раз начиналось то же. И вот однажды начальник станции ему строго сказал: «Если вы ещё раз опоздаете… То…» И паровозик всё понял и загудел: «Поооооследнееее чеееестноеее, благородное слоооово».

И странному паровозику поверили в последний раз.

Тук-тук — ехал он по дороге. Заметил жеребёночка, хотел поговорить, но вспомнил о честном, благородном слове и поехал дальше. Много ли ехал, мало ли, но ни разу, ни разу не оглянулся. И вдруг голос из леса. Фьють… Вздохнул паровозик, подумал ещё раз и в лес направился.

А пассажиры выглянули в окно и, заметив лес, стали кричать:

— Безобразие, мы же опоздаем.

— Конечно, — сказал паровозик. — И всё-таки на станцию можно приехать и позже. Но если мы сейчас не услышим первого соловья, мы опоздаем на всю весну, граждане.

Кто-то пытался возразить, но самые умные кивнули: кажется, он прав.

И всю ночь весь поезд слушал соловьиное пение.

К утру поехали дальше. Много ли, мало ли ехали, но паровозик ни разу не оглянулся. И вдруг нежный запах из рощи. Вздохнул паровозик, задумался ещё раз, вздохнул и в рощу направился.

— Безобразие, безобразие! — закричали опять пассажиры. — Опоздаем. Опоздаем.

И вновь паровоз ответил:

— Конечно. И всё-таки на станцию можно приехать и позже. Но если сейчас мы не увидим первые ландыши, мы опоздаем на всё лето, граждане.

Кто-то пытался возразить, но самые умные кивнули: кажется, он прав. Сейчас надо собирать ландыши.

И весь день весь поезд собирал первые ландыши.

Только к вечеру поехали дальше. Много ли, мало ли ехали, но паровозик ни разу, ни разу не оглянулся. И вдруг выехали на горку. Взглянул паровозик вдаль и остановился.

— А теперь зачем стоим? — удивились пассажиры. — Ни цветов, ни леса.

— Закат, — только и сказал паровоз. — Закат. И если мы не увидим его, то, может быть, мы опоздаем на всю жизнь. Ведь каждый закат единственный в жизни, граждане.

И теперь уже никто не спорил. Молча и долго смотрели граждане пассажиры на закат за горкой и уже спокойно ждали паровозного гудка.

Но вот, наконец, и станция. Вышли пассажиры из поезда. А паровозик спрятался. «Сейчас, — думал он, — эти строгие дяди и тёти пойдут к начальнику жаловаться».

Однако дяди и тёти почему-то улыбнулись и сказали:

— Паровозик, спасибо!

А начальник станции немало удивился:

— Да вы же опоздали на три дня.

— Ну и что, — сказали пассажиры. — А могли бы опоздать на всё лето, на всю весну и на всю жизнь.

Ты, конечно, понял смысл моей сказки. Иногда не стоит торопиться.

Если видишь красивое, если видишь хорошее — остановись.

Молодой петушок каждое утро встречал солнышко. Прыгнет на забор, закукарекает, и вот уже показалось над лесом золотое светило. А тут, как всегда, закукарекал, а вместо солнышка из-за леса серый туман выплыл.

«Где же солнышко найти?» — постоял петушок, подумал, надел сапожки и к котёнку пошёл.

— Ты не знаешь, где солнышко? — спросил он котёнка.

— Мяу, я забыл сегодня умыться. Наверное, солнышко обиделось и не пришло, — промяукал котёнок.

Не поверил петушок котёнку, к зайцу пошёл.

— Ой, ой, я сегодня забыл полить свою капусту. Вот поэтому солнышко и не пришло, — пропищал заяц.

Не поверил петушок зайцу, к лягушонку отправился.

— Квак-так? — заквакал лягушонок. — Из-за меня всё это. Я забыл своей кувшинке «Доброе утро!» сказать.

Не поверил петушок и лягушонку. Домой вернулся. Сел чай с леденцами пить. И вдруг вспомнил: «Я же вчера обидел маму, а извиниться забыл». И только он сказал:

— Мама, прости меня, пожалуйста!

Тут солнышко и вышло.

Недаром говорится: «От доброго дела в мире светлей становится, будто солнышко встало».

В лесу, в лесном доме, жил одинокий ослик. Друзей у него не было. И вот однажды одинокий ослик очень заскучал.

Скучал он так, скучал и вдруг слышит…

— Пи-пи, здравствуй! — Из-под пола вылез маленький мышонок.

— Я мышонок, — ещё раз запищал он, а потом сказал: — Я пришёл потому, что ты соскучился.

И тут они, конечно, подружились.

Ослик был очень доволен. И всем в лесу говорил:

— А у меня есть друг!

— Что это за друг? — спросил сердитый медвежонок. — Небось что-нибудь маленькое?

Подумал одинокий ослик и сказал:

— Нет, мой друг — большой слон.

Большой слон? Конечно, никто не поверил ему. И поэтому к домику ослика скоро собрались все звери. Они сказали:

— А ну, показывай нам своего друга!

Одинокий ослик уже хотел сказать, что его друг ушёл по грибы.

Но тут вышел мышонок и ответил:

— Друг ослика — это я.

— Ха-ха! — захохотали гости. — Если это большой слон, то одинокий ослик просто большой обманщик.

А ослик — большой обманщик вначале покраснел. А потом улыбнулся:

— Нет, это всё-таки слон, только не простой, а волшебный. Сейчас он превратился в маленького. Большому в доме тесно. Даже нос приходится в трубу прятать.

— Похоже на правду, — кивнул сердитый медвежонок, взглянув на трубу. — Но я бы не хотел быть маленьким.

— Он тоже не хотел быть маленьким, — сказал ослик. — Но он очень любит меня и хочет жить всегда со мной.

— Ах, — вздохнули все звери, — какое доброе животное!

Попрощавшись, они ушли. С той поры никто в лесу не обижал маленьких. Только все говорили:

— Даже самый маленький может быть большим другом. Даже большим, чем самый большой слон!

Лежали на высоком диване два яичка. Их грело солнышко. И с боку на бок переворачивал ветер. Потом из одного яичка вылез цыплёнок.

— Доброе утро, — сказал он солнышку.

Солнышко улыбнулось. А бойкий цыплёнок подошёл к другому яичку и… тюкнул носом.

— Эй, ты, вылезай!

— Надо подумать, — ответил строгий голос.

— И чего думать, — возмутился первый цыплёнок. — Такая хорошая погода.

— Ну и что, — ответил второй. — Думать всё-таки надо. Зачем же нам голова?

— Не знаю, не знаю, — затараторил первый цыплёнок. — Пошли лучше гулять.

И они пошли по горке, по тропинке, по зелёному лугу. Шли, шли и вдруг увидели хлебную крошку.

— Что такое?! — закричал первый.

— Надо подумать, — ответил второй.

— Чего тут думать? — первый клюнул, а второй — второй остался без завтрака.

Миновали братья луг, горку. Ручей звонкий… Первый цыплёнок разбежался и перепрыгнул. А второй всё думал — и придумал мостик. Да упал с него.

— Вот видишь, — сказал бойкий братец, если бы ты не думал, как я, всё было бы в порядке.

И тут они вышли к морю.

— Поплыли, что ли? — сказал первый.

— Постой, надо подумать. Видишь, на берегу пустая коробка?

— Да, — сказал цыплёнок.

— Если к этой коробке приделать из листка парус, получится прекрасный корабль.

Вот так они и поплыли.

Бойкий братец всё пробовал кукарекать и махал прутиком. Он, видите ли, пас китов. А киты, как это ни странно, были даже довольны. Их никогда никто не пас.

Но тут…

Тут подули холодные ветры. Счастливые киты сказали «до свидания» и поплыли обратно в тёплые моря. А у цыплят увял парус. И волны понесли их к холодному острову.

Потом большая волна поднялась к небу и выкинула их на берег.

— Что делать?! — закричал на берегу первый цыплёнок.

— Надо подумать, — сказал второй.

— Такой холод, а ты ещё о чём-то хочешь думать. Ты просто дурачок. — И шустрый цыплёнок убежал.

Весь день, чтобы согреться, он бегал по голому острову взад и вперёд.

Ну, а второй цыплёнок? Тот, что любил думать? Что же делал он?

А вот что. Подумал, подумал и из коробки-кораблика смастерил себе дом. А потом сел и стал смотреть в окошко. А за окошком было холодно, летели белые холодные снежинки.

— Можно? — В дверь постучали, и вошёл бойкий цыплёнок.

Клювик у него дрожал от холода, и он походил на снежный ком на двух ножках.

— Я, — сказал заикаясь бойкий цыплёнок и посмотрел на крышу, — я всё-таки подумал…

— Ты подумал? — удивился второй.

— Да, — сказал первый, — я всё-таки подумал. На дворе холодно. А у тебя в доме лучше. Ты молодец!

С тех пор братья жили дружно. Бойкий цыплёнок понял: иногда надо всё-таки думать.

А иначе — зачем же нам голова? Не только ведь кукарекать!

Надоело лягушонку просто так по лесу скакать. И решил он стать пекарем. Надел белый пышный колпак, а на своём домике вывеску повесил: «Лягушонок-пекарь».

Заблеял у ворот баранчик. Пекарь ему рогалик дал.

Замычал бычок — круглый бочок. Бычку лягушонок сладкую соломку вынес.

А рыжему жеребёнку маковая подковка досталась.

Даже мальчик Петя получил два бублика, будто два колеса для самоката.

Все довольны. Мычат, блеют, смеются. Только лягушонок сидит дома, думает: что же ему такое испечь. Ведь у него скоро день рождения. Три дня думал лягушонок, а потом испёк такое… такое, что все ахнули.

Лягушонок испёк торт, а украсил белыми кувшинками, такими, как в пруду плавают.

И тогда все звери сказали: «Наш лягушонок не просто пекарь, он ещё сказочник».

Берёзка спросила сосну, куда она так тянется.

—К небу.

—Зачем?

—Хочу облачко-парус надеть на верхушку.

—Для чего?

—За голубую речку, за белую горку улететь.

—К чему?

—Посмотреть, куда солнышко садится, где оно, жёлтое, живёт.

Ну и удивительный же этот лягушонок!

В тот день он съел

Раз

Два

Три

Четыре

Пять

Да, да. Пять больших арбузов. У него заболел живот, он сел на пенёк и заплакал:

Бо Бо Бо Бо Бо

Шёл мимо глупый бык, насупился:

— Ты что кричишь: бо-бо? Бодаться, что ли, хочешь?

— Да нет.

— Так, может быть, тебя кто-нибудь боднул нечаянно?

— Да нет, нет. Я ужинал.

— М-да. Ужинал. Понимаю. Ты, значит, что-то съел, и оно в животе бодается.

— Точно. Я съел пять арбузов. И вот они…

— Они? Быть не может. У них нет рожек. Ты, наверное, съел что-то другое.

— Другое. Рогатое, — сказал лягушонок и задумался. — Ну, конечно, вчера на лугу я видел рогатую корову. Сегодня её нет. Должно быть, я съел её. Нечаянно.

— Безусловно, — замычал глупый бык. И от страха поджал хвостик.

Собрались возле сарая поросенок, щенок и утенок и стали выяснять: «Что лучше всего?»

– Лучше всего… Гав… Га-астроном! – сказал щенок Тявка. – Там столько вкусного!

– Нет, лучше всего танец кря-кряковяк! – возразил утенок Крячик. – Мне нравится танцевать.

– Танцы – ерунда! – запротестовал поросенок Кнопка. – Самое прекрасное на свете – это… хрюсталь. Если дотронуться копытом, он звенит.

– А мне нравится песенный фьюстеваль и… еще… веселый фьюмор! – пискнул в сарае цыпленок Фьк.

Наверно, этот спор продолжался бы еще очень долго. Но спорщиков услыхала корова Муренка.

– А почему-му-му м-м-меня не спрашивают? – вмешалась она. – Лучше всего на свете – сено!

– А по-моему, сметана! – облизнулся на заборе кот Чернобурчик.

В это время сверкнула молния и по небу прокатился гром. Спорщики испугались – и разбежались в разные стороны. А под крыльцом облегченно вздохнула наседка Соня, которой не давали спать. «Лучше всего… все-таки… гром!» – подумала она и заснула.

Жил-был барин, богатый-пребогатый. Не знал он, куда свои деньги девать. Ел-пил сладко, одевался нарядно, гостей у него каждый день столько было, что у иных по праздникам того не бывало. А все у него денег не убывало, еще прибывало.

И захотелось раз барину пошутить над мужиком-дураком, себе и гостям на потеху.

Призывает он самого бедного мужика из деревни и говорит ему:

— Слушай, мужик. Дам я тебе денег целую маленку, только скажи мне, чего на свете не бывает. Нынче люди до всего дошли: и на черте ездят, и по небу летают, и в Питер по проволоке лапти послать можно. Скажи же: чего на свете не бывает?

Почесал мужик затылок.

— Не знаю, — говорит, — барин, кажись, взаправду все на свете бывает. Дай сроку до завтра — может, и вздумаю.

— Ну, пойди, подумай, — говорит барин, — а завтра приходи, ответ приноси.

Мужик до петухов не спал, все барскую загадку отгадывал. Раздумает, так и мало ли чего на свете не бывает, а и то в ум придет: “Может, это и бывает, только я не знаю. Ну да ладно, скажу наудачу, авось чего и не бывает!”

На другой день пришел он к барину.

— Ну что, мужик, теперь знаешь, чего на свете не бывает?

— Одного, барин, не бывает: топором никто не подпоясывается, ног за топорище не заткнет.

Усмехнулся барин, усмехнулись гости; видят — мужик-то сер, да ум-то у него не волк съел. Надо маленку отмеривать. Да барин не то денег пожалел, не то хотел еще над мужиком пошутить, кто его знает, только и говорит мужику:

— Нашел, брат, что сказать. У нас подлинно этого не делают, а в чужих землях — так сплошь и рядом. Ступай с богом до завтра. Придумаешь — ответ принеси.

Продумал мужик и другую ночь. Что ни надумает, все надежда плохая на барские деньги. “Хитры немцы, — у них, может, все бывает. Ну да скажу еще что-нибудь!”

Приходит наутро к барину.

— Ну, мужик, все ли на свете бывает?

— Не все, барин: баба попом не бывает, красная девка обедни не служит.

Усмехнулись все, только барин опять ему денег не дал.

— Нет, — говорит, — это бывает; по неметчине и все так. Поди, подумай последний раз. Скажешь — бери деньги, а то не прогневайся.

Плюнул с досады мужик, идучи домой, думает: “Видно, одному только не бывать, чтобы у меня деньги были!”

Все-таки через ночь опять идет к барину. “Наскажу, — думает, — ему всякой всячины; может, что и небывальщина будет”.

— Ну, что хорошенького скажешь? — спрашивает барин. — Не узнал ли, чего на свете не бывает?

— Все, барин, бывает, — говорит мужик. — Думал я, что люди хоть на небо не попадают, а здесь сам побывал, теперь поверил, что и это бывает.

— Как же ты на небо попал?

— Покойница жена побывать наказывала и подводу за мной выслала: двух журавлей вразнопряжку. Повидался с ней, с ребятишками и к твоей милости воротился.

— И назад с журавлями?

— Нет, назад я соскочил.

— Как же ты, мужичок, не убился?

— А так, что по уши в землю завяз, не жестка земля попалась.

— Из земли же как вылез?

— Хе… как! А сходил домой, принес лопату, выкопался да и вылез.

— Не видал ли ты на небе покойного барина, моего родителя?

— Как же, видел, к ручке допустить изволили.

— Ну, что он там делает? — допрашивает барин.

Мужик-то, не будь плох, догадался и говорит:

— Что покойный барин делает? Да после моих ребятишек постилки моет.

— Врешь, мужик-дурак! — закричал барин. — Того на свете не бывает, чтобы барин у холопа нянчился! Бери деньги да не мели околесицы!

У каждого дела
Запах особый:
В булочной пахнет
Тестом и сдобой.

Мимо столярной
Идёшь мастерской, —
Стружкою пахнет
И свежей доской.

Пахнет маляр
Скипидаром и краской.
Пахнет стекольщик
Оконной замазкой.

Куртка шофёра
Пахнет бензином.
Блуза рабочего —
Маслом машинным.

Пахнет кондитер
Орехом мускатным.
Доктор в халате —
Лекарством приятным.

Рыхлой землёю,
Полем и лугом
Пахнет крестьянин,
Идущий за плугом.

Рыбой и морем
Пахнет рыбак.
Только безделье
Не пахнет никак.

Сколько ни душится
Лодырь богатый,
Очень неважно
Он пахнет, ребята!

Нагрянул в лес холодный февраль. На кусты сугробы намёл, деревья инеем опушил. А солнышко хоть и светит, да не греет.

Пригорюнились птицы и звери: как дальше жить?

Хорёк говорит:

—Спасайтесь, кто как может!

А Сорока стрекочет:

— Опять всяк сам за себя? Опять поодиночке? Нет чтоб нам сообща против общей беды! И так уж все про нас говорят, что мы в лесу только клюёмся да грызёмся. Даже обидно…

Тут Заяц ввязался:

— Правильно Сорока стрекочет. Один в поле не воин. Предлагаю создать Бюро лесных услуг. Я вот, к примеру, куропаткам помочь могу. Я снег на озимях каждый день до земли разрываю, пусть они после меня там семена и зелень клюют — мне не жалко. Пиши меня, Сорока, в Бюро под номером первым!

— Есть-таки умная голова и в нашем лесу! — обрадовалась Сорока. — Кто следующий?

— Мы следующие! — закричали клесты. — Мы шишки на ёлках шелушим, половину шишек целыми вниз роняем. Пользуйтесь, полёвки и мыши, не жалко!

«Заяц — копатель, клесты — бросатели», — записала Сорока.

— Кто следующий?

— Нас запиши, — проворчали бобры из своей хатки. — Мы осенью столько осин навалили — на всех хватит. Приходите к нам, лоси, косули, зайцы, сочную осиновую кору да ветки глодать!

И пошло, и пошло!

Дятлы дупла свои предлагают для ночлега, вороны приглашают на падаль, вороны свалки показать обещают. Сорока еле записывать успевает.

Притрусил на шум и Волк. Ушами попрядал, глазами позыркал и говорит:

— Запиши и меня в Бюро!

Сорока чуть с дерева не упала:

— Тебя, Волка, в Бюро услуг? Что же ты в нём хочешь делать?

— Сторожем буду служить, — отвечает Волк.

— Кого же ты сторожить можешь?

— Всех сторожить могу! Зайцев, лосей и косуль у осинок, куропаток на зеленях, бобров в хатках. Я сторож опытный. Овец сторожил в овчарне, кур в курятнике…

— Разбойник ты с лесной дороги, а не сторож! — закричала Сорока. — Проходи, проходимец, мимо! Знаем мы тебя. Это я, Сорока, буду всех в лесу от тебя сторожить: как увижу, так крик подниму! Не тебя, а себя сторожем в Бюро запишу: «Сорока — сторожиха». Что, я хуже других, что ли?

Так вот и живут птицы-звери в лесу. Бывает, конечно, так живут, что только пух да перья летят. Но бывает, и выручают друг друга. Всякое в лесу бывает.

Было у одного короля три сына, и все они были ему одинаково любы, и он не знал, кого после своей смерти королем оставить. Подошло время старому королю помирать, подозвал он их к своему ложу и говорит:

— Милые дети, вот что я надумал и порешил: кто из вас самый ленивый, пускай тот королем и будет.

И сказал старший:

— Стало быть, батюшка, королевство принадлежит мне: уж я такой ленивый, что когда лежу и мне спать хочется, а упадет мне на глаза капля, то мне их и закрывать не хочется, чтоб уснуть.

Средний сказал:

— Королевство принадлежит мне, батюшка, — ведь я так ленив, что если сяду у костра погреться, то скорей я себе пятки сожгу, чем ноги отодвину.

Третий сказал:

— Королевство мое, батюшка, — я ведь такой лентяй, что если меня станут вешать, и будет уже веревка у меня на шее, и даст мне кто-нибудь острый нож в руки, чтоб перерезать веревку, то я скорей позволю себя повесить, чем протяну руку к веревке.

Услыхал это король и сказал:

— Ты, пожалуй, будешь самый ленивый и потому должен стать королем.

Пришел зять к теще в гости. Теща угостила его киселем. Зять съел кисель и спрашивает:

— Это что за кушанье?

— Кисель.

Зятю кисель очень пришелся по вкусу — думает он: «Дома непременно заставлю жену сварить, только бы не забыть, как зовется».

Вот пошел он домой и твердит про себя: «Кисель, кисель, кисель!

Случилась на дороге канава. Хотел зятек перескочить через нее, да поскользнулся и упал. Встал — и забыл, что ел у тещи. Думал, думал — никак не может вспомнить.

Едет мимо барин на шестерке и видит: мужик бродит в канаве.

Остановился и спрашивает:

— Что потерял, мужичок?

— Сто рублей.

— Кучер, поди поищи,— говорит барин,— а найдешь — разделим пополам.

Кучер подошел к канаве и говорит:

— Вишь, как взболтал грязь-то в канаве, словно кисель!..

— Нашел, нашел! — закричал зять, выскочил из канавы и со всех ног пустился домой, а сам все кричит:

— Кисель, кисель!

У одного мужика была жена сварлива и упряма: уж что, бывало, захочет, дак муж дай ей, и уж непременно муж соглашайся с ней. Да больно она льстива была на чужую скотину: как, бывало, зайдет на двор чужая скотина, дак уж муж и говори, что это ее. Страшно надоела жена мужу.

Вот однажды и зашли к ней на двор барские гуси. Жена спрашивает:

— Муж, чьи это гуси?

— Барские.

— Как — барские!

Вспылила со злости, пала на пол.

— Я умру, — говорит, — сказывай: чьи гуси?

— Барские.

Жена охает, стонет. Муж наклонился к ней:

— Что ты стонешь?

— Да чьи гуси?

— Барские.

— Ну, умираю, беги скорей за попом.

Вот муж послал за попом; уж и поп едет.

— Ну, — говорит муж, — вот и священник едет.

Жена спрашивает:

— Чьи гуси?

— Барские.

— Ну, пускай священник идет, умираю!

Вот исповедали ее, приобщили, поп ушел. Муж опять:

— Что с тобой, жена?

— Чьи гуси?

— Барские.

— Ну, совсем умираю, готовь домовище!

Изготовил домовище. Муж подошел:

— Ну, жена, уж и домовище готово.

— А чьи гуси?

— Барские.

— Ну, совсем умерла, клади в домовище.

Положили в домовище и послали за попом. Муж наклонился к жене, шепчет:

— Уж домовище подымают, нести хотят отпевать в церковь.

А она шепчет:

— Чьи гуси?

— Барские.

— Ну, несите!

Вот вынесли домовище, поставили в церкви, отпели панихиду.

Муж подходит прощаться.

— Уж и панихиду, — говорит, — отпели; выносить хотят на кладбище.

Жена шепчет:

— Чьи гуси?

— Барские.

— Несите на кладбище!

Вот и вынесли; подняли домовище опущать в могилу, муж нагинается к ней:

— Ну, жена, уж тебя в могилу опущают и землей тотчас засыплют.

А она шепчет:

— Чьи гуси?

— Барские.

— Ну, опущайте и засыпайте!

Домовище опустили и засыпали землею. Так уходили бабу барские гуси!

– Что, Медведь, спишь ещё?

– Сплю, Барсук, сплю. Так-то, брат, разогнался – пятый месяц без про́сыпу. Все бока отлежал.

– А может, Медведь, нам вставать пора?
– Не пора. Спи ещё.
– А не проспим мы с тобой весну-то с разгону?
– Не бойся! Она, брат, разбудит.

– А что она – постучит нам, песенку споёт или, может, пятки нам пощекочет? Я, Миша, страх как на подъём тяжёл!
– Ого-го! Небось вскочишь! Она тебе, Боря, ведро воды как даст под бока – небось на залежишься! Спи уж, пока сухой.

Жили-были старик со старухой. Посеяли они репку. Вот повадился медведь репку у них воровать. Старик пошел посмотреть и видит: много репы нарвано да разбросано кругом. Воротился он домой и рассказывает старухе. А она ему говорит:

– Да кто же репу нарвал? Если бы люди, так унесли бы. Наверно, это медведь проказит! Поди-ка, старик, покарауль вора!

Старик взял топор и пошел караулить на ночь. Лег под плетень и лежит. Вдруг приходит медведь и давай таскать репу – нагреб целое беремя (*) и полез через плетень.

Старик вскочил, бросил в него топором и отрубил ему лапу. Сам убежал, спрятался.

Заревел медведь и ушел на трех лапах в лес. Старик взял отрубленную лапу, принес домой: – На, старуха, вари.

Старуха ободрала медвежью лапу, варить поставила, шерсть с кожи общипала, на кожу села и начала шерсть прясть.

Старуха прядет. А медведь сделал себе липовую ногу и пошел к старику со старухой. Вот медведь идет, нога поскрипывает, он сам приговаривает: – Скырлы, скырлы, скырлы, На липовой ноге, На березовой клюке. Все по селам спят, По деревням спят, Одна баба не спит – На моей коже сидит, Мою шерсть прядет, Мое мясо варит. Старуха услышала это и говорит: – Поди-ка ты, старик, запри дверь, медведь идет… А медведь уже в сени вошел, дверь отворяет, сам приговаривает: – Скырлы, скырлы, скырлы, На липовой ноге, На березовой клюке. Все по селам спят, По деревням спят, Одна баба не спит – На моей коже сидит, Мою шерсть прядет, Мое мясо варит.

В те поры старик со старухой испугались. Старик спрятался на полати под корыто, а старуха – на печь, под черные рубахи.

Медведь влез в избу, стал искать старика со старухой, да и угодил в подполье. Тут собрался народ, и убили медведя.

(*) Беремя – охапка; сколько можно обхватить руками.

Жил-был дождик. Косматый, длинноволосый дождь. Если он сердился, холодные пряди его мокрых волос хлестали людей по лицам, по глазам. До слез. Но люди не обижались, потому что когда дождик был в хорошем настроении, его мягкие, шелковистые волосы ласково касались ваших щек, рук, глаз, что-то шептали. И все-таки дождь был косматым и длинноволосым. И ему это надоело. .

— Постригусь,— решил дождик.— Не я первый, не я последний. Отправился к парикмахеру. А парикмахером, конечно, месяц-серп работал.

— Тебя как стричь?— спрашивает месяц.— Покороче или умеренно?

— Давай покороче. Постепенно отращу, если не понравится,— решил дождь.

Отрезал месяц-серп волосы дождика.

Вернулся стриженый дождик в свой город. Пока он бегал к месяцу, ничего хорошего в городе не случилось. Наоборот. Листья на деревьях потускнели, привяли. Цветы на клумбах лепестки опустили — вянут. Люди ходят серые, пыльные, вялые. Засыхают люди. Разволновался дождик.

— Сейчас,— говорит,— сейчас я вас всех быстренько полью, вам легче станет. Оживете сразу.

Люди, цветы, листья обрадовались. Ждут. Смеются. Дождь торопится, распустил волосы-струи, поливает.

— Ну же!— кричат люди.

— Жарко…— плачут цветы.

— Сохнем,— шелестят листья.

— Да что вы,— не понимает дождь.— Я же поливаю. Бьют короткие струи-волосы, но не достают даже до крыши самых

высоких домов.

Сухо, все суше на земле. В пыль рассыпаются цветы, шуршат почти

мертвые листья, молчат потерявшие веру люди.

— Да что же вы сохнете!— не понимает, сердится дождь.— Я же поливаю.

Старается, трясет короткими волосами. Не долетают подстриженные струи до сухой земли.

И тут только понял дождь, что он наделал. Понял, что, пока будут отрастать струи, погибнут цветы, листья, люди…

— Глупый я, беззаботный я,— плакал дождь. Плакал, плакал, плакал… И слезы его упали на землю. Поток слез. И встали цветы — ожили! И весело зашелестели листья — ожили! И вздохнули легко люди — ожили!

А дождику долго еще плакать — пока-то отрастут его волосы-струи