Рыжая кошка была такой маленькой, что еще не успела узнать о том, что рыжих кошек на свете не так уж много. Гораздо меньше, чем, например, серых. И о том, что рыжий цвет — не простой, как, скажем, цвет серый. Зато маленькая кошка знала, что такое друг. Ее друга звали Солнце.

Они познакомились недавно на крылечке дома. Солнце проплывало по небу и увидело внизу что-то очень рыжее. Солнце прищурилось и спросило:

— Это кто там? Не мой солнечный зайчик? Рыжка (в золотых лучах она правда казалась чем-то солнечным) подняла мордочку и ответила обиженно:

— Какой же я зайчик? Я — кошка. Меховая, а вовсе не солнечная.

— Точно, рыжая кошка. Да ты не обижайся. Разглядеть трудно: маленькая очень.

— Вырасту!

— Конечно,— прозвенело Солнце.— А мне показалось, зайчик мой сбежал без разрешения. Непорядок ведь?

Так они и подружились. Доброе взрослое Солнце проплывало над крылечком в полдень. Медленно, чтобы Рыжка погрелась в его лучах. А еще Солнце рассказывало ей, что происходит в небе, какая туча с какой молнией поссорились и какое облако за какую горную вершину зацепилось.

А маленькая рыжая кошка рассказывала Солнцу, как живут люди в своем красивом летнем доме.

Но однажды Солнце не пришло. Рыжка удивилась, посмотрела в небо и увидала серые тучи.

— Наверное, тучи зедерживают Солнце. Пойду навстречу,— решила она и осторожно спустилась с крылечка на садовую дорожку.

Раньше Рыжка не гуляла по дорожке: боялась уходить от крыльца. Но она знала, что дорожка идет в ту сторону, откуда приходило Солнце.

Маленькая рыжая кошка шла медленно, осторожно ставя лапки на дорожку. Вдруг тихий смех. Слева — роскошные ярко-красные маки.

— Вы мне смеетесь?— спросила Рыжка.

— Не тебе, а над тобой,— прошелестели маки.

— Почему?..

— Ну-у-у… Ты же смешная…

— Почему?

— Ну-у-у… Ты рыжая…

— Да,— согласилась кошка,— рыжая. А почему смешная?

— Так ведь рыжая!

Маленькая кошка не понимала, почему смеялись маки, но ей казалось, что смеялись не весело, а насмешливо.

— Ну и ладно,— просто так, сама не зная о чем, сказала маленькая кошка и пошла дальше. Слышит — кто-то тихо фыркнул и сказал:

— Совсем, совсем рыжая!

Маленькая кошка оглянулась и обрадовалась. Справа от дорожки расположилась стайка невысоких цветов. Цветом своим очень похожих на нее. Люди называют их ноготками.

— Привет,— весело сказала Рыжка,— и вы, и я — рыжие. Хорошо! А вот некоторые считают рыжий цвет…— И она замолчала. Потому что цветки-ноготки резко подняли лепестки и захлопнулись. Только один, наверное главный, цветок не закрылся и очень рассерженно посмотрел на маленькую кошку:

— Как ты смеешь называть нас рыжими? Это ты — рыжая.

— Да я-то, конечно, я знаю. Но разве вы не рыжие тоже?

— Нет!— совсем рассердился цветок-ноготок.— Мы оранжевые.— И он тоже закрылся.

Маленькая рыжая кошка пошла дальше. Ей было грустно: и Солнце не нашлось, и стало совершенно ясно, что рыжий цвет нравится не всем.

Наконец дорожка уткнулась в маленькую клумбу, на которой рос большущий куст прекрасных белых лилий.

— Ой!— только и могла сказать восхищенная Рыжка.

Одна чудесная белая головка склонилась, и лилия сказала томно:

— Ах, не надо восхищений. Они однообразны и утомительны.

— Хорошо, я восхищаться не буду, хотя вы очень красивы,— маленькая кошка, не раздумывая, подчинилась прекрасным цветам,— не буду, а спросить вас можно? Посоветоваться.

Гордые цветы были удивлены или, представь, польщены. Совета у них никто никогда не спрашивал. Ими только любовались.

— Скажите,— немного замялась Рыжка,— вот некоторым кажется, что рыжий цвет то ли плохой, то ли… ну… в общем, смеются… Вы не стали бы смеяться? Не стали бы? Правда?

— Конечно, мы не станем смеяться над тобой. Это недостойно нас.

— Что значит недостойно вас?—чуть насторожилась маленькая кошка.

— Это значит, что сами мы так прекрасны, что должны притвориться, будто не видим, что ты рыжая,— ответила самая красивая лилия.

— Будто не видите?

— Да.

— А если все-таки…

— Нет. Мы хорошо воспитаны..

— А другие цветы?

— Многие цветы,— прекрасная лилия смутилась,— попроще нас, могут вспомнить,— она заговорила шепотом,— детскую песенку-дразнилку: «Рыжий-рыжий, конопатый…» Дальше там тоже насмешливые слова.

— «Конопатый»…— задумчиво повторила маленькая рыжая кошка.— Еще и конопатый!— И она прикрыла лапкой нос, на котором ухитрились поместиться полторы веснушки.

А потом кошка, хоть и маленькая, выпустила коготки.

— Вы не видите? Так я сама говорю всем! Всем на свете! Я — рыжая, рыжая-прерыжая! Ясно? Ясно вам?— и заплакала маленькая кошка. Горько и громко.

Не плачь, кошка, все хорошо. Солнце вернулось!

— Солнце, Солнце,— стала рассказывать маленькая кошка,— я совсем рыжая, очень рыжая. Что же мне делать?

— Радоваться, сестричка,— спокойно ответило Солнце.

— Чему?— удивились цветы.— И почему она — ваша сестра? Вы шутите. Золотой Цветок неба!— Цветы иногда любили пустые красивые слова.

— Я не цветок, я просто обыкновенное небесное светило,— скромно сказало Солнце,— и я не золотое, я — рыжее.

— Рыжее???

— Да. Я — желтое? Нет, одуванчик желтый. Я — золотое? Нет, золотые шары — золотые. Я — красное или оранжевое? Нет, маки — красные, ноготки — оранжевые. И конечно, никто не скажет, что я — белое. как лилия. Выходит, я — рыжее.

— И я рыжая! Как Солнце, как Солнце!— запрыгала маленькая кошка.

— Мы, знаете ли, родственники,— улыбнулось Солнце. Молчали маки, ноготки, лилии. Зато раздался препротивный голос старой вороны. Она и прекрасные лилии, как это ни странно, дружили.

— Что кошка рыжая, как вы, Солнце, не спор-рю,— каркнула ворона,— а как с веснушками? У нее целых полторы. А у вас — нет! Как же вы без веснушек?

— Как?— испугалась маленькая кошка.

— Плохо,— вздохнуло Солнце,— мне веснушек очень не хватает. Вы, уважаемая старая ворона, конечно, знаете, веснушки — это подарок самой красавицы Весны. На всех подарков не хватило. Маленькой кошке хватило, а мне и вам — нет. Не повезло нам с веснушками, дорогая старая ворона.— Так сказало Солнце и добавило:— Пошли, Рыжка, а то мы с тобой до крылечка никак не доберемся.

— Пошли,— согласилась маленькая кошка, а обернувшись, все-таки сказала:— Не повезло вам всем с веснушками!

Сначала Солнце и кошка молчали. Потом Рыжка спросила:

— Они всегда будут злыми?— Они не злые,— спокойно ответило Солнце,— они глупые и не понимают, что рыжая кошка — это так же красиво, как белые лилии.

— Да?!

— Да.

— Я тоже не понимаю,— сказала маленькая кошка.

— Я же говорило: маленькая ты очень. Вот и не понимаешь.

— Вырасту.

— Конечно,— согласилось Солнце.

Отпросился солдат в отпуск, собрался и пошёл в поход. Шёл, шёл, не видать нигде воды, чем бы ему сухарики помочить да на пути на дороге закусить, а в брюхе давно пусто. Нечего делать — потащился дальше; глядь — бежит ручеёк, подошёл к этому ручейку, достал из ранца три сухаря и положил в воду. Да была ещё у солдата скрипка; в досужее время он на ней разные песни играл, скуку разгонял. Вот сел солдат у ручья, взял скрипку и давай наигрывать. Вдруг откуда ни возьмись — приходит к нему нечистый в виде старца, с книгою в руках.

— Здравствуй, господин служба!

— Здорово, добрый человек!

Чёрт аж поморщился, как солдат обозвал его добрым человеком.

— Послушай, дружище, поменяемся: я отдам тебе свою книгу, а ты мне скрипку.

— Эх, старый, на что мне твоя книжка? Я хоть десять лет прослужил государю, а грамотным никогда не бывал; прежде не знал, а теперь и учиться поздно!

— Ничего, служивый! У меня такая книга — кто ни посмотрит, всякий прочитать сумеет!

— А ну дай — попробую!

Развернул солдат книжку и начал читать, словно с малых лет навык грамоте, обрадовался и тотчас же променял свою скрипку. Нечистый взял скрипку, начал смычком водить, а дело не клеится — нет в его игре никакого ладу.

— Слушай, брат, — говорит он солдату, — оставайся-ка у меня в гостях дня на три да поучи на скрипке играть; спасибо тебе скажу!

— Нет, старик, — отвечает солдат, — мне надо на родину, а за три дня я далеко уйду.

— Пожалуйста, служивый, коли останешься да научишь на скрипке играть, я тебя в один день домой доставлю — на почтовой тройке довезу.

Солдат сидит в раздумье: оставаться или нет? И вынимает он сухари из ручья — хочет закусывать.

— Эх, брат, служивый, — говорит нечистый, — плохая твоя еда; покушай-ка моей!

Развязал мешок и достал белого хлеба, жареной говядины, водки и всяких заедков: ешь — не хочу!

Солдат наелся-напился и согласился остаться у того незнакомого старика и поучить его на скрипке играть. Погостил у него три дня и просится домой; чёрт выводит его из своих хором — перед крыльцом стоит тройка добрых коней.

— Садись, служивый! Мигом довезу.

Солдат сел с чертом в повозку; как подхватили их лошади, как понесли — только версты в глазах мелькают! Духом довезли.

— А что, узнаёшь эту деревню? — спрашивает нечистый.

— Как же не узнать! — отвечает солдат. — Ведь в этой деревне я родился и вырос.

— Ну, прощай!

Солдат слез с повозки, пришёл к сродственникам, стал с ними здороваться да про себя рассказывать, когда его и на сколько из полку отпустили. Показалось ему, что пробыл он у нечистого в гостях всего-навсего три дня, а на самом деле пробыл у него три года; срок отпуску давным-давно кончился, а в полку, чай, в бегах его считают.

Оробел солдат, не знает, что и делать ему! И гульба на ум нейдёт! Вышел за околицу и думает: «Куда теперь деваться? Коли в полк идти — так там сквозь строй загоняют. Эх, нечистый, славно ты подшутил надо мною». Только вымолвил это слово, а нечистый тут как тут.

— Не кручинься, служивый! Оставайся со мной — ведь у вас в полку житьё незавидное, сухарями кормят да палками бьют, а я тебя счастливым сделаю… Хочешь, купцом сделаю?

— Вот это ладно: купцы хорошо живут, дай и я попробую счастья!

Нечистый сделал его купцом, дал ему в столичном городе большую лавку с разными дорогими товарами и говорит:

— Теперь, брат, прощай! Я уйду от тебя за тридевять земель, в тридесятое государство; у тамошнего короля есть прекрасная дочь Марья-королевна; стану её всячески мучить!

Живёт наш купец, ни о чём не тужит; счастье само так и валит на двор; в торговле такая ему задача, что лучше требовать нельзя! Стали ему другие купцы завидовать. «Давайте-ка, — говорят, — его спросим: что он за человек, и откуда приехал, и может ли торг вести? Ведь он у нас всю торговлю отбил — чтобы ему пусто было!» Пришли к нему, стали допрашивать, а он отвечает им:

— Братцы вы мои! Теперь у меня дел подошло много, некогда с вами потолковать; приходите завтра — всё узнаете.

Купцы разошлись по домам; а солдат думает, что ему делать? Как ответ давать? Думал, думал и решился бросить свою лавку и уйти ночью из города. Вот забрал он все деньги, какие налицо были, и пошёл в тридесятое государство.

Шёл, шёл и приходит на заставу.

— Что за человек? — спрашивает его часовой. Он отвечает:

— Я лекарь; иду в ваше царство, потому что у вашего короля дочь больна; хочу её вылечить.

Часовой доложил про то придворным, придворные довели до самого короля. Король призвал солдата:

— Коли ты вылечишь мою дочь, отдам её за тебя замуж.

— Ваше величество, прикажите мне дать три колоды карт, три бутылки вина сладкого да три бутылки спирту горячего, три фунта орехов, три фунта свинцовых пуль да три пучка свеч воску ярого.

— Хорошо, всё будет готово!

Солдат дождался вечера, купил себе скрипку и пошёл к королевне; зажег в её горницах свечи, начал пить-гулять, на скрипочке играть.

В полночь приходит нечистый, услыхал музыку и бросился к солдату:

— Здравствуй, брат!

— Здорово!

— Что ты пьёшь?

— Квасок потягиваю.

— Дай-ка мне!

— Изволь! — и поднёс ему полный стакан горячего спирту; чёрт выпил — и глаза под лоб закатил:

— Эх, крепко забирает! Дай-ка закусить чем-нибудь.

— Вот орехи, бери да закусывай! — говорит солдат, а сам свинцовые пули подсовывает. Чёрт грыз, грыз, только зубы поломал. Стали они в карты играть; пока то да сё — время ушло, петухи закричали, и нечистый пропал. Спрашивает король королевну:

— Каково ночь спала?

— Слава богу, спокойно!

И другая ночь так же прошла; а к третьей ночи просит солдат короля:

— Ваше величество! Прикажите в пятьдесят пуд клещи сковать да сделать три прута медных, три прута железных и три оловянных.

— Хорошо, всё будет сделано!

В глухую полночь является нечистый.

— Здравствуй, служивый! Я опять к тебе погулять пришёл.

— Здравствуй! Кто не рад весёлому товарищу!

Начали пить-гулять. Нечистый увидел клещи и спрашивает:

— А это что такое?

— Да, вишь, король взял меня в свою службу да заставил музыкантов на скрипке учить; а у них у всех пальцы-то кривые — не лучше твоих, надо в клещах выправлять.

— Ах, братец, — стал просить нечистый, — нельзя ли и мне выправить пальцы? А то до сей поры не умею на скрипке играть.

— Отчего нельзя? Клади сюда пальцы.

Чёрт вложил обе руки в клещи; солдат прижал их, стиснул, потом схватил прутья и давай его потчевать; бьёт да приговаривает: «Вот тебе купечество!» Чёрт молит, чёрт просит:

— Отпусти, пожалуй! За тридцать вёрст не подойду к дворцу.

А он знай бичует. Прыгал, прыгал чёрт, вертелся, вертелся, насилу вырвался и говорит солдату:

— Хоть ты и женишься на королевне, а от моих рук не уйдёшь! Только отъедешь за тридцать вёрст от города — сейчас захвачу тебя!

Сказал и исчез.

Вот женился солдат на королевне и жил с нею в любви и согласии; а спустя несколько лет помер король, и он стал управлять всем царством. В одно время вышел новый король со своею женою в сад погулять.

— Ах, какой славный сад! — говорит он.

— Это что за сад! — отвечает королева. — Есть у нас за городом другой сад, вёрст тридцать отсюда, вот там есть на что полюбоваться!

Король собрался и поехал туда с королевою; только вылез он из коляски, а нечистый навстречу:

— Ты зачем? Разве забыл, что тебе сказано! Ну, брат, сам виноват, теперь из моих лап не вырвешься.

— Что делать! Видно, такова судьба моя! Позволь хоть с молодой женой проститься.

— Прощайся да поскорей!..

А я кто?

Бабушка купила щенка на базаре. Недорого. За половину рубля.

Очень маленьким был щенок. Таким маленьким, что казался почти игрушечным. В большом бабушкином дворе, где жили куры, гуси, огромный пёс Полкан, кошка Клаша, такого маленького щенка было даже и незаметно.

«Ой,-испугался щенок,-сколько здесь всяких больших, нужных, полезных живёт… Кто дом стережёт, кто цыплят высиживает… А я…»

И тут, мягко ступая, к щенку подошла кошка Клаша. Красивая и хитрая. С зелёными глазами.

-Здравствуйте,-ласково сказала она.-А кто вы такой?- И специально села так, что щенок, поворачиваясь к ней, чуть не запутался в собственных лапах и не упал.

-Я…-Щенок серьёзно посмотрел на Клашу.-Я-собака. Скоро буду. Когда вырасту.

-А… Собака. Какой же собакой вы будете?

-Я… Ну…-Щенку не хотелось сознаваться в том, что он ещё не знал, какой собакой станет.

-Может быть, вы станете сторожевой собакой?-насмешливо подсказала кошка.-Сторожевой, как наш Полкан?

-Ну да! Конечно!-обрадовался щенок.-Я пойду посторожу что-нибудь.

Он помчался искать, что бы такое важное ценное посторожить: лавку в палисаднике, чучело в огороде, будку Полкана, старый велосипед…

Что же важнее? Ещё раз всё проверил: лавка, чучело, будка Полкана, старый велосипед…

-Ну, что же, что же важнее? Всё-таки, наверное, будка Полкана: ведь у неё такая красивая красная крыша!

Каково же было возмущение и негодование старого Полкана, когда он узнал, что этот щенок собрался сторожить его, Полканов дом.

-Ну я же хотел как лучше!-оправдывался щенок.

-Хотел, хотел, ну, конечно, хотел,-«утешала» кошка Клаша, которая «случайно» оказалась рядом.

-Наверное, вы всё-таки не сторожевая собака,-вздохнула кошка.

Щенок только виновато кивал.

-А что, если вы,-Клаша хитро прищурилась и дёрнула кончиком хвоста,-а что, если вы станете собакой охотничьей?

-Охотничьей? Ну, точно, точно! Именно охотничьей!

Я немедленно начну охотиться. Спасибо, что подсказали.

«Интересно,-подумала кошка,-на кого собирается охотиться этот глупыш?»

И Клаша спокойно улеглась на солнышке, но поспать ей не удалось. Из сарая с визгом выскочил щенок.

-Ну что ещё?-лениво спросила кошка.

-Ой-ой-ой! Боюсь я их! Ой, боюсь!-визжал щенок.

-Кого? Кого такого страшного нашёл ты в нашем сарае?- потягиваясь, спросила Клаша-кошка.

-Там эти… Ну не знаю, как называются. Серые, с длинными хвостами. Я хотел на них охотиться, но почему-то боюсь. Они шуршат очень,-оправдывался щенок.

-Как ты смел, щенок? Как ты смел охотиться на моих мышей?-расшипелась кошка Клаша, сразу сообразив, кто эти серые, длиннохвостые и шуршат.-Это нехорошо-охотиться в чужих владениях.

Щенок уже не знал, бояться ли ему шуршащих длиннохвостых мышей или кошку, распушившуюся от негодования.

-Ну да уж ладно… Прощаю, раз не поймал.

Но вообще, ты, конечно, не охотничий щенок, раз мышей боишься. Разве охотничьи собаки хоть чего-нибудь боятся?

-А какая же я собака? Ну какая же?-всхлипывал щенок.

-Ну… Ну, не плачь!-кошке Клаше было уже жаль щенка.-Не плачь! Ты, наверное, знаешь, какой собакой будешь?- кошка Клаша подняла зелёные глаза, вспоминая слово.- Будешь собакой де-ко-ра-тив-ной. Так вот!

-Какой? Какой?-Щенок совсем не понял странного слова.

-Де-ко-ра-тив-ная собака-это значит: собака для красоты,-важно сказала кошка.-Будешь что-нибудь украшать.

-Я?! Как это?

-Так это!-кошке уже надоел маленький непонятливый щенок.-Украшай, что хочешь и как хочешь.

И Клаша ушла. У неё были серьёзные дела. Ей вовсе не до щенят всяких-разных.

А маленький щенок печально пошёл искать, что бы такое собой украсить.

Старый велосипед? Неинтересно. Будку Полкана? Ой-ой-ой! Только не это. Скамейку в палисаднике? И так красивая-крашеная. А вот что-то интересное! Клумба возле скамейки: жёлтые, коричневые, голубоватые цветы, похожие на весёлые глазки. Такая смешная клумба!

Щенок залез на самую серединку и улёгся в цветах. II тут же уснул. Ведь устал. Сторожем был. Охотником был. А сейчас ещё и украшением стал.

Вот и бабушка пришла. И видит, что новый щенок улёгся прямо на её любимые цветы.

И что же? Бабушка рассердилась? Хотела. Но раздумала, рассмеялась. Щенок ведь маленький совсем. Вот и перепутал всё. Разве можно на него сердиться? Взяла бабушка щенка, положила в корзинку с чем-то мягким и тёплым и сказала:

-Спи, здесь-то лучше!

И уже во сне щенок подумал:

«Может быть, завтра разберёмся, что за собакой я стану, когда вырасту».

В домике на краю деревни жили дедушка и котенок. Но это не все. Под печкой в доме жила мышка. Дедушка и котенок делали вид, что не знают об этом. Иначе пришлось бы ее прогнать — кто же терпит мышей в доме. А мышка была хорошая: нигде не шныряла, ничего не роняла, только подбирала крошки, что падали с печки.

А еще вместе с дедушкой, котенком и «тайной» мышкой жила красивая птица удод. Правда, оранжево-бело-черный удод жил не в самом доме. а в дупле старого дуба, который рос в поле, совсем рядом. Иногда удод устраивался на ветке дуба, поднимал свой яркий хохолок, расправлял похожий на маленький веер хвост и приветствовал дедушку своей песней: «уду-уду-уду!»

Ещё у дедушки была яблоня. Она росла под окном, и звали ее Агриппина. Так уж дедушка назвал. Почему — не знаю. Назвал, и все. Агриппина приносила вкусные яблоки и вообще была яблоней доброй и умной.

Вот, теперь ты знаешь всех, и я могу сказать, как полагается в сказке: жили-были дедушка с котенком, мышка под печкой, красивая птица удод и яблоня Агриппина. Жили хорошо: солнце светило ярко, трава и листва зеленели, а разноцветных бабочек, с которыми играл котенок, было видимо-невидимо.

Но прошел месяц, другой, третий, четвертый… Котенок подрос, зато дни стали совсем короткими. Солнышко почти не показывалось, а дожди почти не переставали. Грустно стало.

Однажды дедушка погладил котенка и сказал:

— Не грусти, маленький. Скоро зима придет. Ты повеселеешь. Обязательно.

«Зима какая-то… — подумал котенок. — Придет… Она что, у нас жить будет? А поместимся ли мы все? — размышлял он. — Хотя, если она хорошая, можно потесниться. Интересно, какая она — зима эта?»

Дело в том, что котенок родился в теплом месяце мае. Зима ушла давно. Котенок ее не видел. Потому и не знал, что это за зима такая.

Пока котенок раздумывал, у кого бы спросить о зиме, послышалось знакомое «уду-уду». На ветке дуба сидел удод. Котенок подбежал к дереву, забрался на крепкую нижнюю ветку и позвал птицу:

— Пожалуйста, — попросил он, — объясни мне одну вещь.

— С удовольствием! — ответил удод. — Спрашивай, пока я не улетел.

— Скажи мне, если знаешь, кто такая зима?

— О-о-о! — Удод гордо поднял яркий хохолок и важно заговорил: — Сейчас я тебе все объясню. Во-первых, зима не «кто», а «что». Во-вторых, зима — это теплая страна, куда мы улетаем, когда в наших родных краях становится прохладно. В-третьих, я улетаю в зиму как раз сегодня.

— Вот как? — Котенок удивился. — Неужели зима — это страна?

— Я знаю, что говорю, — почти обиделся удод. — Первый раз я был в зиме несколько лет назад. Тогда похолодало так же, как сейчас. Пошли дожди. Я растерялся, я был маленький, но старшие птицы сказали, что пора собираться в путь, потому что впереди зима, что нас ждет зима. И мы полетели. И прилетели в страну с зелеными пальмами и синим морем. Я понял, что эта жаркая страна называется Зимой. Я понятно объясняю? — спросил удод.

— Спасибо, — ответил котенок, — объясняешь ты понятно, только я совсем запутался. Ты говоришь, что улетаешь в зиму, а дедушка обещает, что зима сама к нам придет. Что-то здесь не так. Попробую спросить у Агриппины.

— Воля твоя, — удод гордо вскинул яркий хохолок.

Котенок вприпрыжку примчался к Агриппине. Яблоня была занята: она протягивала дедушке свои ветки, чтобы ему было удобнее снимать тяжелые, ароматные, ярко-желтые яблоки. Наконец дедушка собрал полную корзину и ушел. Котенок подкрался к Агриппине, потянулся передними лапками вверх по ее кряжистому стволу и промурлыкал:

— Ой, Агриппина, я, оказывается, совсем не так уж много знаю. Может быть, ты согласишься объяснить мне кое-что?

— Конечно, малыш, — прошелестела яблоня.

— Скажи, пожалуйста, кто такая, вернее… — запнулся котенок, — что такое зима?

— Зима, — мягко поправила яблоня Агриппина, — как раз не «что», а «кто». Потому что зима — это прекрасная волшебница. Она скоро придет. Она всегда приходит после этих долгих дождей. Волшебница зима набрасывает на деревья и кусты чудесные белые шали. В первое мгновение белые шали кажутся очень холодными, но потом согреваешься… И постепенно засыпаешь. Спишь долго и видишь добрые сны. А когда просыпаешься, белого наряда уже нет. Зато чувствуешь себя отдохнувшей, сильной, знаешь, что цветы твои будут красивы, листва свежа, а плоды вкусны. Но зима в это время где-то далеко… Ты понял, малыш?

— Понял-то я понял, — котенок помолчал. — Но то, о чем ты рассказываешь, совсем не похоже на то, что говорил удод.

— А ты спроси кого-нибудь третьего, — посоветовала яблоня Агриппина, — пусть он нас рассудит.

— Точно, — обрадовался котенок. — Спрошу кого-нибудь еще! Спрошу… — он задумался, — мышку: она живет тихо, все слышит, все знает. Наверное, о зиме тоже знает.

И котенок помчался к печке, под которой тайно проживала мышка. Он легонько поцарапал коготками о печку и позвал:

— Мышка!

А мышка не отвечает.

Котенок снова позвал:

— Мышка, мышка!

Тогда мышка ответила:

— Да меня здесь вовсе нет. Напрасно зовешь.

— Да, я знаю, — котенок успокаивал мышку, — знаю, что тебя здесь нет, и дедушка знает, и все знают. Ну, выгляни, не бойся! Мне очень нужно что-то у тебя спросить. И все.

— И все? — недоверчиво переспросила мышка.

— И все, — честно подтвердил котенок.

— Ну, ладно. — Мышка высунула остренькую мордочку с глазами-бусинками. — Спрашивай.

— Что ты знаешь о зиме?

— Ах, зима! — Мышка выбежала из-под печки. — Зима — это прекрасно! Зима — это… Это… Это… — восторженная мышка, забыв о страхе, закрутилась возле самых лап котенка. — Как бы тебе попроще объяснить? Зима — это когда тепло, потому что в печке трещат дрова. А еще зима — это когда соседские девочки и мальчики собираются возле нашей печки и дедушка рассказывает им разные сказки и истории. А я тоже слушаю.

Мышка на секунду замерла, чего-то снова испугалась и, юркнув под печку, пропищала:

— Все! Больше я ничего не знаю.

Котенок зажмурился и тряхнул головой: мышка не только не рассудила удода и Агриппину, а наоборот, все запутала.

…Летели по ветру желтые листья, сидел на крыльце котенок, думал о прекрасной и непонятной зиме. А вот интересно: если бы знал он язык людей и спросил бы у дедушки, какая она — зима? Что бы дедушка ответил? Кто знает…

Жил-был дождик. Косматый, длинноволосый дождь. Если он сердился, холодные пряди его мокрых волос хлестали людей по лицам, по глазам. До слез. Но люди не обижались, потому что когда дождик был в хорошем настроении, его мягкие, шелковистые волосы ласково касались ваших щек, рук, глаз, что-то шептали. И все-таки дождь был косматым и длинноволосым. И ему это надоело. .

— Постригусь,— решил дождик.— Не я первый, не я последний. Отправился к парикмахеру. А парикмахером, конечно, месяц-серп работал.

— Тебя как стричь?— спрашивает месяц.— Покороче или умеренно?

— Давай покороче. Постепенно отращу, если не понравится,— решил дождь.

Отрезал месяц-серп волосы дождика.

Вернулся стриженый дождик в свой город. Пока он бегал к месяцу, ничего хорошего в городе не случилось. Наоборот. Листья на деревьях потускнели, привяли. Цветы на клумбах лепестки опустили — вянут. Люди ходят серые, пыльные, вялые. Засыхают люди. Разволновался дождик.

— Сейчас,— говорит,— сейчас я вас всех быстренько полью, вам легче станет. Оживете сразу.

Люди, цветы, листья обрадовались. Ждут. Смеются. Дождь торопится, распустил волосы-струи, поливает.

— Ну же!— кричат люди.

— Жарко…— плачут цветы.

— Сохнем,— шелестят листья.

— Да что вы,— не понимает дождь.— Я же поливаю. Бьют короткие струи-волосы, но не достают даже до крыши самых

высоких домов.

Сухо, все суше на земле. В пыль рассыпаются цветы, шуршат почти

мертвые листья, молчат потерявшие веру люди.

— Да что же вы сохнете!— не понимает, сердится дождь.— Я же поливаю.

Старается, трясет короткими волосами. Не долетают подстриженные струи до сухой земли.

И тут только понял дождь, что он наделал. Понял, что, пока будут отрастать струи, погибнут цветы, листья, люди…

— Глупый я, беззаботный я,— плакал дождь. Плакал, плакал, плакал… И слезы его упали на землю. Поток слез. И встали цветы — ожили! И весело зашелестели листья — ожили! И вздохнули легко люди — ожили!

А дождику долго еще плакать — пока-то отрастут его волосы-струи

Небо было голубым. Просто голубым.

— Вы неплохо выглядите. Вам к лицу голубой цвет,— обронило ослепительно золотое солнце.

— Благодарю.— Небо расправило складки своего голубого нaряда и замерло в ожидании новых похвал.

Но их не последовало. Солнце уже беседовало с какой-то далекой звездой.

— Вот как…— Небо растерялось.— Может быть, мои голубые одежды кажутся роскошному солнцу чересчур скромными? И солнце, похвалив меня, просто посмеялось? Напрасно… Ведь я все-таки небо!

Небо гордо расправило свою голубизну и велело явиться портному. Ветер, он с давних пор служил небу портным, прилетел тотчас.

— Мне бы хотелось выглядеть несколько… ну… знaете ли… уважаемый портной…— небо подбирало нужное слово,— несколько интересней.

— Интересней…— повторил ветер.— Не очень ясное пожелание, но попробую что-нибудь придумать.

Ветер взял охапку белоснежных маленьких пушинок-облачков и невидимой нитью сплел их в нежную, почти прозрачную нaкидку. Укрыв заказчика чудесной облачной шалью, ветер отлетел, посмотрел нa свою работу со стороны, поправил два-три облачка и слегка подул.

— Что же, о небо, вы довольны?— почтительно спросил ветер.

— Да, спасибо, думаю, это подойдет. Небо снова взмахнуло шалью, пушинки-облачка побежали быстро-быстро. Небо само себе понравилось! Но солнце молчало.

— Придется,— нaхмурилось небо,— снова позвать портного. Прилетел ветер.

— Новый нaряд не понравился?— удивился он.— Слишком воздушно? Легко? Даже, может быть, легкомысленно?

— Возможно.— Небо недовольно сбросило облачную шаль.

— Не волнуйтесь,— заторопился ветер,— попробуем другой вариант» элегантно-строгий.

Ветер взмахнул одноцветным густо-серым полотнищем плотной облачности, нaбросил его нa небесный свод, затем достал множество серебряных нитей дождя и, резко дунув, пустил их нaискось. Получилось строго и нaрядно.

Небо тряхнуло нитями дождя и украдкой взглянуло нa солнце.

С нaдеждой взглянуло. Но золотое солнце то ли потускнело, то ли погрустнело. Так и эдак встряхивало небо блестящими дождевыми нитями, но печальное солнце молчало.

— Странно,— небо недовольно сбросило серебряные украшения,— неужели нельзя придумать что-нибудь необыкновенное?!

— Минуту, еще минуту,— заволновался ветер-портной,— я придумал для вас, о небо, великолепно эффектный нaряд.

Ветер задул изо всех сил, пригнaл тяжелые лиловые тучи, скроил из них величественное одеяние с золотыми пряжками-молниями.

Рассерженное небо осталось довольно работой портного. «Теперь солнце, конечно же, восхитится моим нaрядом»,— решило оно. Но солнце закрыло глаза, лучи его задрожали и поникли. Казалось, ему отчего-то больно.

— Не знaю, в чем дело,— удивилось, почти возмутилось грозовое небо,— этому золотому зазнaйке ничем не угодить! Я так стараюсь, так стараюсь ему понравиться, а от него ни слова доброго.

Разгневанное небо сбросило чудесный с золотыми молниями нaряд и осталось в своих обычных голубых одеждах.

«Пусть так,— думало небо.— Не буду больше нaряжаться. Так и останусь просто голубым. Все! Хватит!»— сердилось оно.

Сердилось, сердилось, сердилось и вдруг слышит:

— Вы прекрасно выглядите. Вам к лицу голубой цвет.

Небо было голубым, а тучка розовой. Не совсем розовой, скорее — белой. Розовыми были ее чудесные волосы (люди их называют перистыми облаками). Тучкины волосы не могли не быть розовыми, потому что их расчесывали красные лучи заходящего солнца. А еще тучка была легкой-легкой. А еще веселой и доброй. И не надо говорить, что тучка моя не настоящая, а будто нарисованная. Тучка как раз очень настоящая. Просто у нее день рождения. Первый. Просто как раз в этот самый сегодняшний день тучка на свет появилась. И конечно, сразу поняла, что очень хорошо быть белой-белой, розововласой, доброй и веселой. А не как некоторые — серо-черно-лиловой с дождем и градом.

Вот и плыла, легко и весело, красивая, праздничная тучка. С небом почтительно разговаривала, самолеты о разных разностях спрашивала, с птицами болтала. А ветер рядом летел, следил за тем, чтобы юная тучка чувствовала себя уверенно. Но опекать тучку не было нужды. И ветер улетел по делам, пообещав скоро вернуться. А тучка поплыла дальше.

Конечно, хорошо ей в небе, но все интереснее землю рассматривать. Чего только не увидишь! И города, и деревни, и реки, и озерца маленькие, меньше самой тучки. А людей сколько! И всем на тучку смотреть радостно. потому что красивая она. Плыла-летела по небу тучка, посматривала на землю, приглядывалась к людям. И оказалась над окраиной города, над большим старым парком. По аллеям парка гуляли разные, разные люди. Белая веселая тучка сразу обратила внимание на молодую нарядную женщину. Очень красивую, в легком белом платье, с яркой розовой лентой в волосах. «Какая красивая,— подумала тучка,— может быть, даже красивее меня. Только почему она грустная?»

Женщина и правда казалась грустной, даже раздраженной. Она сердито смотрела себе под ноги и слушать не хотела свою подругу. А та все удивлялась:

— Какая муха тебя укусила? Что случилось? Ведь здесь так хорошо. А ты будто не видишь. Какие старые деревья! Какое небо…

— Какое?! Ну, какое?!— сердилась красивая женщина с розовой лентой.— Небо как небо, деревья как деревья. И не до них мне.

Чем-то очень недовольна была нарядная женщина. Старые деревья и мудрое небо не удивились ее сердитым словам. И даже не очень расстроились. Мало ли странных людей на свете? А молодая тучка удивилась. Она плыла над аллеей. И вот тень от прядки ее розовых волос упала на лицо красивой женщины. Та резко подняла голову.

— Я так и знала,— сказала она удовлетворенно и твердо,— сейчас пойдет дождь.

«Дождь?— удивилась тучка.— Почему дождь?»

А снизу, с аллеи, снова послышались сердитые слова:

— Туча! Настоящая туча! Да еще с облаками какого-то розового цвета. Совершенно неестественный цвет!

«Так это на меня рассердилась красивая женщина. Ей кажется, что я принесла дождь,—догадалась белая тучка.— Напрасно. Ну а раз не понравились мои волосы, я могу их убрать». И белая легкая тучка собрала свои розовые волосы в тугой узел. И сразу что-то изменилось. Новая прическа сделала тучку будто тяжелее и старше. И еще. Исчез чудесный розовый цвет, потому что солнце, увидев, как тучка собрала волосы-облачка, решило, что его красные лучи надоели. Солнце обиделось и отвернулось.

И вот уже в небе не белая-белая розововласая тучка, а чуть сероватая маленькая туча. А красивая женщина не успокаивается:

— Да эта туча не просто дождь, а ливень с грозой принесла. Не иначе. Очень обидно было слышать эти несправедливые слова. «Улечу. Сейчас же! Далеко»,— решила тучка. Но не вышло. Пока тучка и женщина в белом платье были заняты друг другом, на горизонте появились тяжелые, серо-лиловые тучи. Эти грозовые тучи, полные дождя и молний, услышали сердитые слова женщины и поспешили к тучке будто бы для того, чтобы защитить ее. На самом же деле злые лиловые тучи очень любили ссоры. Вот и сейчас они надеялись, что без серьезной ссоры не обойдется. Они нависли над аллеей, окружили тучку, и загромыхали, и засверкали:

— Не бойся, мы ей устроим! Мы ей покажем! Послушаться бы красивой женщине подругу и сделать как все — уйти из парка. Так ведь нет же! Смотрит она в черные тучи и не устает повторять:

— Я предупреждала, я говорила! Сейчас, вот сейчас пойдет дождь! Так оно и вышло. Только дождь не пошел, а хлынул. Маленькая тучка старалась, очень старалась вырваться, улететь от черных туч, но разве пробьешься? А нарядная женщина была уже совсем не нарядной. Ее белое платье и розовая лента промокли, потемнели, стали цвета совершенно непонятного, печального. Злые тучи были очень довольны. Маленькая тучка чуть не постарела от обиды. А промокшая женщина твердила, почти плача:

— Я знала! Я говорила, говорила, говорила.

— Поменьш-ш-ше бы говорила,— шелестели старые деревья.

Никто их не услышал. Или не понял.

…А так хорошо все начиналось: голубое небо, розовая тучка… А кончилось как? Плохо кончилось. Вернее, плохо кончилось бы, если бы не ветер. Но ветер, закончив свои дела, вернулся к тучке, как и обещал. Увидев. что творится, ветер разлетелся, расшумелся, закружился. Разогнал лиловые тучи, маленькую тучку вынес в синее небо, растрепал ее стянутые волосы, помирил тучку с солнцем, с его красными лучами. Все, что нужно, сделал ветер. Деловой попался ветер. Молодец просто.

А что же было дальше? А все было хорошо. Плыла по голубому небу белая тучка с розовыми волосами. С небом разговаривала, с самолетами и птицами весело болтала.

А вот на землю не смотрела. Не хотела. На всякий случай. Мало ли что…

Хозяйка ночи — Луна была недовольна. Дело в том, что несколько звездочек не горели спокойно и весело, как все остальные, а тревожно перемигивались. Казалось, они были очень удивлены.

«Интересно,— подумала Луна,— что могло

удивить звезды? Извержения вулканов? Тайфуны? Нет, звезды давно

привыкли к этому. Здесь что-то не то».

— Дорогие мои,— обратилась Луна к звездочкам,— что это вы разволновались? Что на земле заметили?

— Ах, тетушка Луна,— затараторили звезды,— взгляните вниз, прямо-прямо вниз.

— Вижу, вижу,— сказала Луна,— огромный, сияющий огнями город. Да только что ему удивляться? Каждую ночь под нами проплывает.

— Нет, нет, тетушка, не то. Чуть-чуть левее посмотрите.

— Левее?..— прищурилась Луна.— Река, а на берегу темнеет что-то. Не разберу что.

— Ну, тетушка Луна, ну, пожалуйста,— совсем разволновались звезды.

— Да тише вы,— не сердито прикрикнула Луна,— успокойтесь, а то на землю посыплетесь! Надену очки и все разгляжу.

Надела Луна очки, а пролетавшая мимо маленькая комета заботливо протерла их своим хвостом.

— Ну вот,— сказала Луна,— теперь вижу. Эта темная точка — маленькая деревушка.

— Так,— хором подтвердили звездочки.— А на крыше крайнего домика видите?..

— Ну, глазастые!— Луна поправила очки.— На крыше? Вот невидаль — кошка на крыше. Ой,— запнулась Луна,— что это с ней?

— Плачет,— в один голос ответили звездочки.

— Плачет,— растерянно повторила Луна.

«Что за переполох,— скажешь ты,— почему встревожились звезды? Отчего Луна растерялась?»

Кошка плачет. Ну так что. Мало ли у кого какие причины для слез. Но видишь ли, кошки — существа скрытные, сдержанные. И вдруг… Кошка плачет на глазах у всего звездного неба и не стесняется.

Кошка из нашей сказки сидела на краю крыши и плакала горько-горько. Слезы она вытирала лапками, и лапки ее совсем промокли.

Луна и звезды пошептались и решили помочь этой кошке, такой расстроенной, такой огорченной.

— Милая кошка,— сказала Луна,— поделитесь со мной и со звездами своим горем. Может быть, мы сумеем вам помочь?

Кошке не хотелось рассказывать о своей беде, но и не ответить было неудобно.

— У меня заболел друг,— всхлипнула кошка,— может быть, даже умер. Он погас и молчит.

— Ой,— вздрогнули звездочки.

— Ах,— вздохнула Луна,— а кто же ваш друг?

— Фонарь,— ответила кошка.

И она рассказала, что уже давно дружит с фонарем. Его матовая яр-кая-преяркая шапочка-головка доставала до самой кошкиной крыши и светила всю ночь. И всю ночь кошка и фонарь разговаривали, рассказывали друг другу разные истории, а кошка даже мурлыкала песенки. Фонарь, правда, петь не умел.

Вот и сегодня, как стемнело, кошка вспрыгнула на знакомую крышу. Но фонарь не встретил ее привычным веселым светом. Матовая шапочка тускло белела в темноте. Кошка мяукнула, звала, плакала, но фонарь молчал и не зажигался.

— Вот я и решила, что мой друг очень тяжело заболел,— закончила кошка.

— Да-а,— отозвалась Луна,— лечить фонари я не умею. Но не стоит отчаиваться. Кое-что я все-таки могу, Я и мои подруги звезды владеем некоторыми тайнами волшебства. Я, Луна, подарю вам волшебный лунный камешек. Он заменит вам вашего друга. Сияет он ярче любого фонаря, а его сказочные истории гораздо интереснее обыкновенных земных сказок.

Кошка покачала головой.

— Спасибо,— сказала она,— но мне не нужен волшебный камешек с его неземными историями и неземным светом. И потом, у нас на земле говорят: «Старый друг лучше новых двух».

Луна поправила очки — ей стало немножко неловко, но звездочки поспешили ей на помощь.

— Милая кошка,— замигали они,— мы тоже, тоже хотим дружить с вами! Посмотрите, какие мы яркие, веселые, красивые.

— Да-да,— вежливо соглашалась кошка,— вы веселые, вы красивые, но вы такие… далекие.

— Это не беда,— снисходительно заметила Луна,— я решила вам помочь, и я помогу вам. Я сделаю для вас то, что делается в самых редких, самых крайних, просто в самых исключительных случаях. Я превращу вас в Звездную Кошку, созвездие Кошки.

— Ах!— восторженно сказали звезды. А кошка ничего не сказала.

— Вы слышите, кошка?— продолжала Луна.— Вы будете жить среди звезд. Звезды будут вашими друзьями, вы быстро забудете о фонаре. Вы довольны, кошка?

— Нет,— тихо и почти сердито ответила кошка,— звезды прекрасны, но я не хочу жить среди звезд. Я хочу сидеть на этой крыше и разговаривать со своим другом — фонарем. Я не хочу быть Звездной Кошкой.

— Ну, уж это слишком, слишком, слишком!— возмущенно замигали звездочки.

Они помигали, помигали и успокоились. Звезды слишком обиделись на кошку, чтобы волноваться за нее. Они загорелись ровно и спокойно, как им и положено.

Луна еще некоторое время смотрела на кошку. А потом сказала:

— Вы очень земная кошка. Я не могу вам помочь. Извините.

И Луна сняла очки.

И напрасно. Иначе она бы увидела, что вскоре зажегся кошкин фонарь. Зажегся, потому что о кошкиной беде узнал очень земной человек. Сторож, кажется. Он не знал никаких волшебных секретов, зато умел лечить —«чинить», я хотела сказать,— фонари. Дело-то обыкновенное. Только выходит, обыкновенное важнее волшебного может быть.

Чего не случается на земле.

Щенок Тявка ловил звездочки. Тявка был совсем маленький, а потому считал: поймать звездочку не так уж и трудно. Тявка жил на даче. Забор дачи ему очень мешал. Вот слетает с неба звезда, и Тявка несется по влажной ночной траве, по грядкам, по клумбе, пробирается через крапиву

туда, где должна лежать упавшая звездочка, и вдруг — забор. «Оказывается, звездочка упала по ту сторону забора»,— огорчался Тявка.

Тявка совсем избегался. Однажды, в который раз стукнувшись носом о забор, щенок решил немного отдохнуть и прилег тут же. Послышался смех. Тявка поднял голову и увидел на заборе соседского кота. Кот прямо-таки давился смехом.

— Глупый щенок! Совсем глупый! Что это ты делаешь?

— Я? Я ловлю звездочки,— ответил Тявка,— вернее, хочу поймать хотя бы одну. Но они всё падают не там, где нужно. За забором падают. Кот снова рассмеялся:

— Глупый щенок! Совсем глупый! •

— Почему? Почему я глупый? Я просто не умею прыгать через забор. Кот сидел на заборе и ухмылялся:

— Да потому ты глупый, что ловишь то, чего нельзя поймать!

— Нельзя?

— Конечно, нельзя,— важно говорил Кот,— ты уж мне поверь. Я долго жил в библиотеке и начитался всяких научных книг.

— Ну и что?— возразил Тявка.— При чем здесь книги? Что в них написано о звездочках?

— Да хотя бы то, что звезды вообще не падают.

— Ну уж нет! Еще как падают! Сегодня уже четыре штуки упали!

— Вовсе это не звезды!— Кот начинал сердиться.

— Как же не звезды? Звезды — они и есть звезды,— спорил Тявка. Чересчур умный Кот устало вздохнул:

— Ну как же объяснить тебе попонятнее? Это не звезды. Это такие большие камни, которые летают очень высоко. Выше Луны. И когда падают на Землю, трутся о воздух и сгорают. Понятно?

— Понятно. Понятно, что все это че-пу-ха. Камни летают, сгорают — ерунда! Вы какие то неправильные книги читали, уважаемый Кот. Я пошел ловить звездочки. Пока!

И Тявка убежал. Кот смотрел ему вслед и качал головой.

«Маленький еще. Подрастет — разберется».

А Тявке было жаль Кота. «Бедный Кот, — думал он, совсем свихнулся от своей учености. Звезду от камня отличить не может».

Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя.

Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей — не знают ли кого, а соседи и говорят:

— Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо. Вот ты и возьми её.

— Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я её учить-то стану?

Потом подумал-подумал и говорит:

— Знавал я Григорья, да и жену его тоже. Оба весёлые да ловкие были. Если девчоночка по родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её. Только пойдёт ли?

Соседи объясняют:

— Плохое житьё у неё. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастёт. А у того своя семья больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.

— И то правда,— отвечает Кокованя. — Уговорю как-нибудь.

В праздничный день и пришёл он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит — полна изба народу, больших и маленьких. У печки девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно. Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:

— Это у вас Григорьева-то подарёнка? Хозяйка отвечает:

— Она самая. Мало одной-то, так ещё кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да ещё корми её!

Кокованя и говорит:

— Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.

Потом и спрашивает у сиротки:

— Ну как, подарёнушка, пойдёшь ко мне жить? Девчоночка удивилась:

— Ты, дедо, как узнал, что меня Дарёнкой зовут?

— Да так, — отвечает,— само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.

— Ты хоть кто? — спрашивает девчоночка.

— Я, — говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю, да всё увидеть не могу.

— Застрелишь его?

— Нет, — отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.

— Тебе на что это?

— А вот пойдёшь ко мне жить, так всё и расскажу. Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит — старик весёлый да ласковый. Она и говорит:

— Пойду. Только ты эту кошку, Мурёнку, тоже возьми. Гляди, какая хорошая.

— Про это,— отвечает Кокованя,— что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.

Хозяйка слышит их разговор. Рада-радёхонька, что Кокованя сиротку к себе зовёт. Стала скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал. Кошка будто тоже понимает весь разговор. Трётся у ног-то да мурлычет: “Пр-равильно придумал. Пр-равильно”.

Вот и повёл Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а она махонькая, и носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.

Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Дарёна да кошка Мурёнка. Жили-поживали, добра много не наживали, а на житьё не плакались, и у всякого дело было. Кокованя с утра на работу уходил, Дарёнка в избе прибирала, похлёбку да кашу варила, а кошка Мурёнка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.

Старик был мастер сказки сказывать. Дарёнка любила те сказки слушать, а кошка Мурёнка лежит да мурлычет:

“Пр-равильно говорит. Пр-равильно”.

Только после всякой сказки Дарёнка напомнит:

— Дедо, про козла-то скажи. Какой он?
Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:

— Тот козёл особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце. В каком месте топнет этим копытцем, там и появится дорогой камень. Раз топнет — один камень, два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней.

Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Дарёнки только и разговору что об этом козле.

— Дедо, а он большой?

Рассказал ей Кокованя, что ростом козёл не выше стола, ножки тоненькие, головка лёгонькая. А Дарёнка опять спрашивает:

— Дедо, а рожки у него есть?

— Рожки-то, — отвечает, — у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у этого — на пять веток.

— Дедо, а он кого ест?

— Никого, — отвечает, — не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено тоже зимой в стожках подъедает.

— Дедо, а шёрстка у него какая?

— Летом, — отвечает, — буренькая, как вот у Мурёнки нашей, а зимой серенькая.
Стал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в которой стороне козлов больше пасётся. Дарёнка и давай проситься:

— Возьми меня, дедо, с собой! Может, я хоть сдалека того козлика увижу.
Кокованя и объясняет ей:

— Сдалека-то его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не разберёшь, сколько на них веток. Зимой вот — дело другое. Простые козлы зимой безрогие ходят, а этот — Серебряное Копытце — всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно.

Этим и отговорился. Осталась Дарёнка дома, а Кокованя в лес ушел.
Дней через пять воротился Кокованя домой, рассказывает Дарёнке:

— Ныне в Полдневской стороне много козлов пасётся. Туда и пойду зимой.

— А как же, — спрашивает Дарёнка, — зимой-то в лесу ночевать станешь?

— Там, — отвечает, — у меня зимний балаган у покосных ложков поставлен. Хороший балаган, с очагом, с окошечком. Хорошо там.

Дарёнка опять спрашивает:

— Дедо, а Серебряное Копытце в той же стороне пасётся?

— Кто его знает. Может, и он там.

Дарёнка тут и давай проситься:

— Возьми меня, дедо, с собой! Я в балагане сидеть буду. Может, Серебряное Копытце близко подойдёт — я и погляжу.

Старик сперва руками замахал:

— Что ты! Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке ходить! На лыжах ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду? Замёрзнешь ещё!

Только Дарёнка никак не отстаёт:

— Возьми, дедо! На лыжах-то я маленько умею. Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и подумал про себя: “Сводить разве? Раз побывает — в другой не запросится”.

Вот он и говорит:

— Ладно, возьму. Только, чур, в лесу не реветь и домой до времени не проситься.

Как зима в полную силу вошла, стали они в лес собираться. Уложил Кокованя на ручные санки сухарей два мешка, припас охотничий и другое, что ему надо. Дарёнка тоже узелок себе навязала. Лоскуточков взяла кукле платье шить, ниток клубок, иголку да ещё верёвку. “Нельзя ли, — думает, — этой верёвкой Серебряное Копытце поймать?”

Жаль Дарёнке кошку свою оставлять, да что поделаешь! Гладит кошку-то на прощанье, разговаривает с ней:

— Мы, Мурёнка, с дедом в лес пойдём, а ты дома сиди, мышей лови. Как увидим Серебряное Копытце, так и воротимся. Я тебе тогда всё расскажу.

Кошка лукаво посматривает, а сама мурлычет: “Пр-ра-вильно придумала. Пр-равильно”.

Пошли Кокованя с Дарёнкой. Все соседи дивуются:

— Из ума выжил старик! Такую маленькую девчонку в лес зимой повёл!

Как стали Кокованя с Дарёнкой из заводу выходить, слышат — собачонки что-то сильно забеспокоились. Такой лай да визг подняли, будто зверя на улицах увидали. Оглянулись, — а это Мурёнка серединой улицы бежит, от собак отбивается. Мурёнка к той поре поправилась. Большая да здоровая стала. Собачонки к ней и подступиться не смеют.

Хотела Дарёнка кошку поймать да домой унести, только где тебе! Добежала Мурёнка до лесу, да и на сосну. Пойди поймай!

Покричала Дарёнка, но не могла кошку приманить. Что делать? Пошли дальше. Глядят — Мурёнка стороной бежит. Так и до балагана добралась.

Вот и стало их в балагане трое. Дарёнка хвалится:

— Веселее так-то.

Кокованя поддакивает:

— Известно, веселее.

А кошка Мурёнка свернулась клубочком у печки и звонко мурлычет: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.

Козлов в ту зиму много было. Это простых-то. Кокованя каждый день то одного, то двух к балагану притаскивал. Шкурок у них накопилось, козлиного мяса насолили — на ручных санках не увезти. Надо бы в завод за лошадью сходить, да как Дарёнку с кошкой в лесу оставить! А Дарёнка попривыкла в лесу-то. Сама говорит старику:

— Дедо, сходил бы ты в завод за лошадью. Надо ведь солонину домой перевезти. Кокованя даже удивился:

— Какая ты у меня разумница, Дарья Григорьевна! Как большая рассудила. Только забоишься, поди, одна-то.

— Чего, — отвечает, — бояться! Балаган у нас крепкий, волкам не добиться. И Мурёнка со мной. Не забоюсь. А ты поскорее ворочайся всё-таки!

Ушёл Кокованя. Осталась Дарёнка с Мурёнкой. Днём-то привычно было без Коковани сидеть, пока он козлов выслеживал… Как темнеть стало, запобаивалась. Только глядит — Мурёнка лежит спокойнёхонько. Дарёнка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит — от лесу какой-то комочек катится.

Как ближе подкатился, разглядела — это козёл бежит. Ножки тоненькие, головка лёгонькая, а на рожках по пяти веточек. Выбежала Дарёнка поглядеть, а никого нет. Подождала-подождала, воротилась в балаган, да и говорит:

— Видно, задремала я. Мне и показалось. Мурёнка мурлычет: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.

Легла Дарёнка рядом с кошкой да и уснула до утра.

Другой день прошёл. Не воротился Кокованя. Скучненько стало Дарёнке, а не плачет. Гладит Мурёнку да приговаривает:

— Не скучай, Мурёнушка! Завтра дедо непременно придёт.

Мурёнка свою песенку поёт: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.

Посидела опять Дарёнушка у окошка, полюбовалась на звёзды. Хотела спать ложиться — вдруг по стенке топоток прошёл. Испугалась Дарёнка, а топоток по другой стене, потом по той, где окошечко, потом — где дверка, а там и сверху запостукивало. Негромко, будто кто лёгонький да быстрый ходит.

Дарёнка и думает: “Не козёл ли тот, вчерашний, прибежал?”

И до того ей захотелось поглядеть, что и страх не держит. Отворила дверку, глядит, а козёл — тут, вовсе близко. Правую переднюю ножку поднял — вот топнет, а на ней серебряное копытце блестит, и рожки у козла о пяти ветках.
Дарёнка не знает, что ей делать, да и манит его, как домашнего:

— Ме-ка! Ме-ка!

Козёл на это как рассмеялся! Повернулся и побежал.

Пришла Дарёнушка в балаган, рассказывает Мурёнке:

— Поглядела я на Серебряное Копытце. И рожки видела и копытце видела. Не видела только, как тот козлик ножкой топает, дорогие камни выбивает. Другой раз, видно, покажет.

Мурёнка знай свою песенку поёт: “Пр-равильно говоришь. Пр-равильно”.

Третий день прошёл, а все Коковани нет. Вовсе затуманилась Дарёнка. Слёзки запокапывали. Хотела с Мурёнкой поговорить, а её нету. Тут вовсе испугалась Дарёнушка, из балагана выбежала кошку искать.

Ночь месячная, светлая, далеко видно. Глядит Дарёнка — кошка близко на покосном ложке сидит, а перед ней козёл. Стоит, ножку поднял, а на ней серебряное копытце блестит.

Мурёнка головой покачивает, и козёл тоже. Будто разговаривают. Потом стали по покосным ложкам бегать.

Бежит-бежит козёл, остановится и давай копытцем бить. Мурёнка подбежит, козёл дальше отскочит и опять копытцем бьёт. Долго они так-то по покосным ложкам бегали. Не видно их стало. Потом опять к самому балагану воротились.
Тут вспрыгнул козёл на крышу и давай по ней серебряным копытцем бить. Как искры, из-под ножки-то камешки посыпались. Красные, голубые, зелёные, бирюзовые — всякие.

К этой поре как раз Кокованя и вернулся. Узнать своего балагана не может. Весь он как ворох дорогих камней стал. Так и горит-переливается разными огнями. Наверху козёл стоит — и всё бьёт да бьёт серебряным копытцем, а камни сыплются да сыплются.

Вдруг Мурёнка скок туда же! Встала рядом с козлом, громко мяукнула, и ни Мурёнки, ни Серебряного Копытца не стало.

Кокованя сразу полшапки камней нагрёб, да Дарёнка запросила:

— Не тронь, дедо! Завтра днём ещё на это поглядим.

Кокованя и послушался. Только к утру-то снег большой выпал. Все камни и засыпало. Перегребали потом снег-то, да ничего не нашли. Ну, им и того хватило, сколько Кокованя в шапку нагрёб.

Всё бы хорошо, да Мурёнки жалко. Больше её так и не видали, да и Серебряное Копытце тоже не показался. Потешил раз — и будет.

А по тем покосным ложкам, где козёл скакал, люди камешки находить стали. Зелёненькие больше. Хризолитами называются. Видали?